Новости

Сергей Урсуляк: "Над сценарием я кряхтел"

Канал "Россия" заключил еще один творческий союз с режиссером Сергеем Урсуляком. Внимательный зритель давно заметил, что такие союзы более чем успешны:  совместными усилиями ранее уже были выпущены на экраны фильмы "Ликвидация" и "Исаев". Теперь на подходе картина, которая грандиозностью замысла превосходит и эти работы. В самом разгаре находятся съемки многосерийного телефильма по роману Василия Гроссмана "Жизнь и судьба".

"Жизнь и судьба" - это по-настоящему эпическое произведение. Действие его происходит на фоне Великой Отечественной войны, однако война здесь - не главная тема. Через судьбы многочисленных героев в романе прежде всего исследуется жизнь человека в условиях тоталитаризма. Критическим взглядом автор окидывает не только внешнего врага, нацистский режим, но и равноценное ему внутреннее зло – тоталитаризм советского государства. Роман писался девять лет, но был арестован и увидел свет на родине лишь в 1988 году, спустя почти 20 лет после написания.

Когда этот проект задумывался, сомнений по поводу выбора режиссера не было. Сергей Урсуляк зарекомендовал себя самым лучшим образом, поэтому доверить столь сложный проект решили именно ему. Однако режиссер не торопился соглашаться. Почему? Об этом и о других подробностях работы над фильмом он рассказал нам в своем интервью.

- Когда канал вам предложил сценарий, вы некоторое время сомневались и не хотели за него браться, потому что посчитали, что "Жизнь и судьба" - слишком сложное произведение для экранизации. В чем сложность?

- Мне кажется, это слишком хорошая литература для сегодняшнего зрителя, который слишком избалован развлечением и практически разучился думать. А самое главное – разучился сопереживать происходящему. Нам ведь в первую очередь должно быть интересно, только интересно, а сопереживать, погружаться, тратиться мы не хотим. Мне кажется, что эту картину с таких позиций невозможно будет воспринять.

- Несомненно, что перекладывая такое многоплановое произведение на экран, приходится его упрощать и сокращать. Насколько вам пришлось упростить первоисточник в итоге?

- До определенной степени пришлось. Конечно, это слишком глубокое произведение для такого прямого переноса. Мне трудно сейчас сказать, чем пришлось пожертвовать и насколько это соответствует Гроссману на уровне сценария. Мы старались сохранить какие-то важные вещи. Я думаю, что об этом можно будет говорить только по выходу картины, до этого любой разговор будет предварительным.

- Вы принимали участие в работе над сценарием?

- Знаете, есть такие африканские племена, у которых когда женщина рожает, мужчина ложится рядом и кряхтит. Вот я был тем мужчиной при Володарском. Он два или три варианта сценария написал вообще без меня, потом я подключился на уровне кряхтения, и прокряхтел с ним еще два варианта.

- В романе очень много сюжетных линий и тем.  В вашем варианте какая тема осталась в центре, на чем акцентируется внимание?

- Как раз вся сложность восприятия этой истории в том, что здесь фокус переводится. Знаете, есть сцены, где фокус все время стоит на ком-то одном, а есть глубинные мизансцены, когда можно начать с одного, перейти на второго, потом на третьего, и если все это движется и живет, то это очень интересно. По композиции это примерно такая вот глубинная мизансцена, когда есть фигура первоплановая, и не одна, и есть фигуры второго плана. Но, к сожалению, это непривычно для сегодняшнего зрителя.

Я не могу сказать, что линия Штрума самая главная в картине. Да, это большой персонаж, но линия Крымова не меньшая. Дом Грекова в Сталинграде и Греков сам – это огромная часть картины, есть еще полковник Новиков, тоже герой картины, майор Березкин. И вся эта симфоническая история должна как-то сложиться в мелодию. Это очень сложно. Но я буду стараться.

- А если говорить о теме – это фильм о войне, об идеологии, о человеке?

- Это фильм о людях, которые жили в 42-43 году, во время войны. Война – это фон, на котором происходило еще многое. Люди совершали подвиги, не замечая этого, они освобождались внутренне от войны и закабалялись внутренне от того, что их приближало к себе государство. На самом деле с ними происходили те же самые вещи, которые происходят часто с нами сегодня. Каждый из нас хотел бы понравиться государству и при этом чувствовать свою независимость от него. Когда государство тебя приближает, ты вдруг осознаешь, что теряешь какую-то важную часть себя – это то, что происходит со Штрумом. Мы конфликтуем с нашим начальством не потому, что мы плохие, а потому что не всегда хорошее начальство. Это часто происходило на фронте, когда солдат или офицер знал свой маневр, а генерал не мог понять, что происходит - ему просто хотелось командовать.

- Проблемы военного времени бесчисленно много раз поднимались в кино, здесь сложно уже чем-то удивить. Что должно обеспечить интерес к вашей картине?

- Я уверен в том, что я не сдам позиций в художественной части, но не могу гарантировать ничего за этими пределами. Не могу гарантировать рейтинги и доли, не могу гарантировать всего того, что так любит наш телевизор. Я думаю, что если какими-то частями этот фильм будет совпадать с сегодняшним днем, с сегодняшними мыслями умного зрителя, то тогда мы какую-то аудиторию привлечем. Если это будет чистая экранизация никому не нужной вещи, то это будет тяжеловато.

- Насколько сложно дается такое перемещение в прошлое? У вас ведь очень много натурных съемок, в том числе и батальные сцены…

- С временем вообще сложно работать, потому что это не просто - вышел и снял. Надо долго готовиться, заставлять людей искать, самому что-то читать. Я год читал только про Сталинградскую битву и про быт людей. Нужно стараться, чтобы время хоть как-то, хоть краешком входило в изображение. Плюс еще негде снимать. Все же повтыкали себе кондиционеров и сделали себе пластиковые окна. И практически ни по одной улице Москвы или другого города пройти невозможно, чтобы на это не наткнуться. Это дико удорожает проект и отбирает силы. Так что время восстанавливать тяжело. А до войны со взрывами и атаками мы еще не добрались, это все впереди.

- В Москве уже довольно сложно найти места для съемок исторических картин, и режиссеры часто выбирают для подобных съемок чуть менее обезображенные современностью города. Но вы все же снимали какие-то эпизоды именно в Москве. Почему?

- Я считаю, что Москву нужно снимать только в Москве. Ее снимают и в Минске, но я каким-то чувством ощущаю, что это не Москва, даже не зная, что это другой город. Я это чувствую. У нас не много сцен в Москве снималось. К ним можно подснимать что-то еще, но какие-то основные вещи мы снимаем здесь. Это ведь очень своеобразный город, он узнаваем. Мною по крайней мере узнаваем с полувзгляда. Узнаваем Питер, узнаваема Одесса. Я, не зная картины, вижу, что она снималась в Одессе. Потому что я дом узнал, структуру какую-то города. И в Москве то же самое. Поэтому, если есть возможность хоть что-то снять в Москве – мы это делаем.

- И последний вопрос. Как по-вашему, почему сегодня снимается так много фильмов, обращенных в прошлое (по большей части недалекое советское), или просто экранизаций классиков? Почему никто не хочет снимать про современность?

- Потому что современность не так понятна и хороша. Для меня по крайней мере. Прошлое может быть каким угодно – трагическим, драматическим - но оно внятно по моему отношению. Сегодня я не знаю как к чему относиться, я путаюсь, у меня нет четкой жизненной позиции - вот такой кошмар. Работать можно с таким материалом, который отстоялся. Невозможно работать со слизью, она протекает.

Элина Захарян, RUTV.ru